Голографическое "У"

Неделя выдалась очень тяжёлой. Обострил ситуацию на работе — надоело это вялое выжидание. Один мастерски нанесённый удар, и — понеслась. Вообще, размышляя на досуге над содеянным, понял, что очень уж похоже сделанное на символическое убийство. Мучился, мучился, не вытерпел, и раз — плыви себе с богом, даже не нужно пялиться в реку. Тем не менее, к концу недели совершенно неожиданно для себя запаниковал, паника вылилась в тяжелейшую мигрень, которых у меня давненько уж не было.

Погружаюсь всё глубже в анализ, сопротивление плющит меня и там. Снятся какие-то неудобоваримые сны, один веселей другого. Иногда мне кажется, что это никогда не кончится, что всё, что я делаю, бесполезно, что не смотря на все приложенные усилия я ничего не достиг и, возможно, вообще никогда не достигну (и это, к слову, ещё одна форма сопротивления).

Отложил в сторону свою гордость и пошёл «сдаваться» буддийской сангхе, искать помощи у старших товарищей. Выбрал дзен, в основном из-за упора на практику классической медитации и минимума ритуалов и философии как таковой. В теоретических основах буддизма я и так, пожалуй, уже подкован довольно неплохо. Облегчения это не приносит.

Две сорока-минутных медитации дались мне относительно легко. Мастер объяснила простые правила поведения и дала техники медитации, по ходу дела поправляя изредка положение моего замученного позвоночника. Медитировалось действительно немного иначе, чем обычно, в правильной позиции у меня «отклинило» правую, обычно угнетённую, половину тела (стало легче дышаться, правое лёгкое больше набирало воздуха, чем обычно, отложило заложенную как бы аллергией ноздрю), мигрень на время дзадзен отступила напрочь. Медитировать в группе и сложнее и проще. Проще — потому что есть определённое давление извне, под которым легче выдержать достаточно длительные сессии. Сложнее — потому что поначалу ум слишком возбуждён новизной места и так и норовит обследовать окружающее пространство (и человеков). За один сеанс я углубился в медитацию намного глубже, чем мне удавалось в одиночку. Хотя и это всё, конечно, пока лишь детские игрушки.

Сидячие медитации чередуются с медитацией в ходьбе — новой для меня практике, которая мне пока не очень хорошо даётся. Сидячий дзадзен, ходьба, и снова в лотос, полулотос, четверть-лотос — у кого как получается. Второй раз сел я крайне неудачно, из-за чего медитировать пришлось больше не на дыхании, а на боли, и это как бы не совсем уже дзадзен (читерство). Из других различий — почему-то нужно вкладывать левую ладонь в правую, а не наоборот. Мелочь, кажется, а непривычно уже необычайно. Вместо знакомого чувства тепла в ладонях — ощущение пропавшей куда-то левой руки. Ещё одна фишечка дзадзен — особое значение больших пальцев, сложенных «мостом». Мост разведён — индикатор напряжения, мост провалился — ты чересчур успокоился и засыпаешь. И да, в конце поют сутру сердца Праджня-парамиты, традиционным слоговым безинтонационным пением — очень психоделично. Из меня неожиданно такой басище попёр во время пения, что я его даже зачем-то начал сдерживать.

Попили потом чаю, поговорили о том, о сём, подумали, как мне можно помочь в случае преждевременного возвращения в Минск, разошлись. Только на обратном уже пути мигрень снова дала о себе знать. К вечеру, впрочем, прошла совершенно, чего раньше вообще никогда не бывало. Связано ли это непосредственно с практикой или же с тем, что я разрешил себе не париться из-за работы, пустив всё развиваться естественным образом, сказать сложно. Скорее всего, купировав генерацию отчаяния и оказавшись в состоянии покоя, мне удалось найти потерянную было точку опоры и принять взвешенное решение. В общем, буддийские центры — это то, из-за чего я могу остаться в Москве. В толерантной Беларуси буддизма официально нет, любое его проявление вроде как попадает под закон о сектах.

Из других новостей — принял выходными у себя революционную хипстерскую бригаду из Питера, прибывшую для участия в шествии (меня тоже звали, но я отказался, взяв на себя обеспечение тыла), купил макбук и мышонка к нему, осваиваю. Вроде как материальное воплощение результатов своих усилий. Начал читать много разных книжек, среди которых систематизация западных исследований счастья и практическое руководство по организации эффективных мыслительных процессов (принятие решений, анализ проблем, анализ возможностей и т.п.) Помимо всех тех книжек по программированию и менеджменту, что я и так уже читаю.

В заключение — блюз.

Папа, ты был неправ

Не надо

Читать книжки от начала и до конца

Папа, ты был неправ

Жизнь коротка

Книг слишком много

Чтобы прочесть всё от начала и до конца

Если случилось тебе быть умным, то человеческая тупость может вызывать иной раз приступы вполне объяснимой печали. Ну вот, скажем, придумал ты хорошее, бойкое название, содержащее в себе референсную шутку, с гордостью демонстрируешь его своим знакомым и... Происходит грёбаное ничего. Цитата не распознана, шутка не понята, и только смотрят на тебя два мутноватых глаза, а горошина мозга между ними почему-то считает идиотом не себя, а тебя. Грустно.

Ну или вот, скажем, выползаешь ты в кои-то веки из своей пещеры на свидание, общаешься, и в порыве вдохновения вворачиваешь в бодро струящийся искристый речевой поток какую-нибудь великолепную остроту, ожидая, что тебя раскусят, поймают, и можно будет вместе посмеяться над провалившейся атакой, или же развить тему, превращая шутку в повод для активного взаимодействия двух миров, но... Нет. Тончайший соус заглочен вместе с грубой пищей, а между стеклянных глазных бусинок мелькают, как в одноруком бандите, дизайнерские туфельки, бриллиантики, машинки, денежки. Пичалька.

Тогда вздыхаешь ты, машешь на прощание ручкой, сочиняешь по дороге домой какой-нибудь простецкий блюз и тут же его забываешь, преодолеваешь лёгкое сопротивление, достаёшь из сумки клавиатуру, ставишь на подставку айпадик, смотришь какое-то время на чистый белый лист, и вдруг...

Мне нравится растворяться. Есть в этом что-то совершенно необыкновенное. Момент перехода незаметен так же, как остаётся неуловимым момент засыпания. Вот ты есть, сидишь за столом на кухне, пишешь одну фразу, другую. А потом поток фраз соединяется, они начинают литься из тебя одна за другой, появляясь словно сами по себе, и то, что они описывают, вспыхивает и горит так ярко, как никогда не бывает во всех остальных ситуациях — ни в медитациях, ни в анализе, ни в обыденных мыслях. Горит, светится, испускает энергию, вдруг освещая соседние участки, обнажая новые, невидимые ранее связи, забытые эмоции, жизненные фрагменты. И ты горишь, и это легко, и это тяжело, потому что кажется, что поток этот больше тебя, русло твоё звенит от напряжения, и круглая твоя душа живёт какой-то своей, непонятной никому жизнью.

И нет силы, способной заменить это. Нет способа пережить то же самое как-то иначе. Чуть приближается к подобным переживаниям состояние транса на танцполе с той лишь разницей, что исчезновение там имеет другую природу, затрагивает какие-то другие ноты твоей внутренней партитуры, порой не оставляя после себя вообще ничего, кроме смутного ощущения безвозвратно утерянного куска времени. Изредка я исчезаю в работе, и, кажется, в своё время именно поэтому я её и выбрал.

Мне сложно понять пока, что происходит в эти моменты. Пока не удалось мне разобраться, кто исчезает, а кто появляется. Иной раз мне кажется, что в эти моменты нет ни того, ни другого, есть просто действие вдохновения, происходящих самих по себе событий, рождающихся самих по себе слов, проявляющейся спонтанно реальности — чистого акта творения.

Я знаю только, что такие моменты действуют на меня необычайно освежающе. Из меня словно достают пробку, мешающую свободному движению жизненной силы, и тогда я просыпаюсь, становлюсь более подвижным, моя речь делается более бойкой и креативной, в голову начинают приходит самые невероятные идеи.

Что тут можно сказать. Если это и есть Flow, то я не против оставаться потоком всегда.

Когда не получается делать то, что тебе хочется, нужно начинать с малого. Например, научиться думать, говорить, писать об этом. Тогда мало-помалу неудобная, пугающая тема становится всё более знакомой и не такой страшной. В буддийских практиках, например, помимо всего прочего используется так называемая «аналитическая медитация», когда выбирается актуальная для тебя тема и методично прорабатывается, логически анализируется, тем самым устраняя «слепые» пятна в осознании, непроработанные, недоработанные или заимствованные некритично извне области субъективной реальности.

Когда не получается «жить стратегически», можно полагаться на текущие желания. Принцип такой — замёрзнуть нахуй или же топить без разбора всем, что горит, пока ты не построишь надёжный очаг. Сгодится всё- деньги, женщины, гаджеты, престиж, гордость, даже страх, боль и ненависть можно запрячь в работу. О благородности топлива обычно рассуждают тогда, когда риск сдохнуть от холода уже миновал. Как я уже говорил, мне, например, помогала моя гиковская любовь к гаджетам. Хронометраж и учёт денег во многом удалось внедрить исключительно за счёт того, что мне было эстетически приятно доставать из кармана айфончик, проводит по нему пальчиком и тыкать потом в идеально графически выдрюченные менюшки интерфейсов (не упуская случая устроить достойный холивор, отмечу, что андроидовские поделки до сих пор в этом отношении остаются на полном подсосе).

Есть другая категория активностей, которые нравятся безо всякой причины, без всякой видимой логики. Почему-то именно с этой группой мне тяжелее всего иметь дело, хотя отклик от подобных занятий получается наиболее мощный. Одно из таких дел — изучения испанского языка. Я не знаю, как, я не знаю, почему, но когда я повторяю вслед за компьютерным самоучителем испанские предложения, мой внутренний кот начинает урчать что есть силы. Я начинаю активно щуриться, лыбиться, и само тело моё начинает вдруг просыпаться, иногда озадачивая меня совершенно неуместными спонтанными подъёмами либидо.

Логики нет, но так ли здесь нужна логика? Подозреваю, что когда этот костёр разгорится, тогда станет очевидной и внутренняя взаимосвязанность событий, а до тех пор не всё ли равно? Как показывает практика, чтобы греться у камина совершенно не обязательно знать хоть что-либо об экзотермических реакциях.

Хотя я и знаю, что это, по хорошему, не должно меня волновать, но всё же я хочу объяснить одну вещь, которая может показаться не очевидной. Я люблю своих родителей. Я люблю своих папу и маму. Но это не мешает мне осознавать свой собственный мир и вклад людей, внёсших в него весьма существенную лепту. Я не злюсь (ну ладно, почти не злюсь). Иногда злость проступает как неустранимая, неотъемлемая часть осознаваемых переживаний.

Тогда я могу даже ненавидеть своих родителей. И всё равно любить их. Если вы где-нибудь слышали, что нельзя любить и ненавидеть одновременно, вас обманывают. Сознанию не свойственна двоичная логика.

Я люблю своих родителей, потому что могу разглядеть в них таких же мальчиков и девочек, кующихся на самых разных наковальнях реальности. Девочку, от которой ушёл на работу, но так и не вернулся, папа, и воспитывающую её другую девочку, отказавшуюся от чувств во имя выживания. И вижу, какую роль сыграл этот страх потерять в ограничении моей собственой свободы. И мальчика, нашедшего, затем потерявшего, затем нашедшего было снова, но попавшего под тяжесть семейной воли, и направившего всю свою энергию в русло знакомой стихии. Я вижу, что никого в действительности невозможно обвинить, что каждый исходил из доступных ему средств, знаний и умений, каждый исходил из своей собственной правды, в результате формируя то, с чем мне сейчас приходится жить.

Я понимаю это, и моё сердце улыбается этим бравым мальчикам и девочкам, так бойко сражавшимся за своё собственное существование в этом мире.

Я люблю своих родителей. Люблю своих папу и маму.

Большое и малое... Кажется, только сейчас я начинаю в полной мере осознавать действительное значение относительности. Именно сейчас до меня начинает доходить, что нужно принять именно свою версию реальности, выставить свой масштаб переживания, свой накал эмоций, потому что это и есть то, что ты переживал НА САМОМ ДЕЛЕ. Если это ад, то он остаётся адом, как бы тебя не пытались убедить в обратном. Как бы тебя не заставляли думать иначе. Как бы не пытались вбить тебе в голову, что ты живёшь нормальной, здоровой, правильной жизнью — невозможно замаскировать ад маргаритками.

Даже если полностью отказаться от своих чувств, ад всё равно будет возвращаться — во снах, в отражениях, в бесконечном повторении одних и тех же ситуаций. И будет вспыхивать в тебе, когда ты меньше всего этого ждёшь, когда ты, кажется, снова набираешь высоту, но вот только ты снова слушаешь чью-то историю, и тебя снова захлёстывает этим горем, совершенно нелогичным и неадекватным по видимости, но чрезвычайно точно резонирующим с истинным рисунком твоей реальности.

И можно догадаться тогда о том, что там — внутри, как можно догадаться о своём внешнем виде, глядя в отражение в зеркальной глади воды, ведь всегда бывает первый раз, даже первый взгляд в зеркало. И тогда остаётся только принять размеры страдания, сколь абсурдными бы они не казались твоей логической части. Принять себя содрогающимся от рыданий, кричащим от жалости к мальчику, которого ты видишь по телевизору, не по форме, но по самому этому истошному крику, рвущемуся из твоей глубины, превращающей всё твоё тело в один лишь напряжённый крик опознать тождественность происходящего в картинке и того самого, спрятанного и ревностно защищаемого от света дня.

И пусть кажется, что нет ничего общего между тобой и воображаемым мальчиком, на глазах у которого бензопилой разрезают на части мать, два дня ожидающего освобождения в заполенной кровищей комнате, но твоё тело, твоё сознание, какая-то глубинная и неуправляемая его часть считает иначе, заставляя всё твоё существо извиваться и биться в катарсических муках.

Нет, в моей жизни не было злых маньяков, убивающих моих родственников. Но если окунуться на мгновение в мой действительный мир, то можно понять, что на деле всё обстоит куда хуже. Ведь там не было никого чужого. Там резали на куски друг друга мои собственные мама с папой.

Аналитик попросил использовать в своей публикации мои сны. Какие-то они по его мнению очень психоаналитически правильные. Возражать я не возражаю, пускай использует, мне-то что, только сам важность их и правильность (пока?) не ощущаю. На меня они не производят даже впечатления — ни шока, ни страха какого-то особенного, ну сны и сны.

Один сон — конфликт с незнакомцем, которого я прогоняю из принадлежащего мне то ли магазина, то ли мастерской, ни лица, ни опознавательных каких-то признаков которого я не помню. После ссоры, возможно уже в другой день, я выхожу из подсобки и вижу тело повешенного молодого юноши, подмастерья. Я смотрю на его красивые, ухоженные босые ноги, ещё вздрагивающие в конвульсиях. Меня наполняет горечью, чувством вины за то, что из-за моей несговорчивости погиб невинный человек. Вдруг из-за левого плеча, совершенно естественно, как будто он там всегда есть и был, начинает говорить мой отец. Он с излюбленной своей простоватостью говорит, что парень наверное бедняк, ведь только бедняки носят короткие штаны, потому что приходится носить то, что есть (остаётся). Во мне закипает обычное для разговоров с отцом раздражение, хотя и вялое, подавленное, но всё же хочется ему возразить, что штаны вовсе не короткие, а стильно подвёрнутые аккурат по текущей моде. На этом сон заканчивается.

Другой сон разворачивается на терпящем бедствие судне, где-то на нижней палубе. Бедствие только начинается, царит всеобщее недоумение и растерянность, ещё не перешедшее в панику. В этот момент появляется «ловкий адвокат», под копирку снятый с Сола Гудмена из «Breaking Bad», и даёт мне точные и ценные указания, по ходу дела помогая организовать людей под моей опекой (ставит им кое как собранные их чемоданы). Затем он даёт команду на выход, я двигаюсь вслед за ним к лестнице, на этом сон прекращается.

Как я уже говорил, каких-то особенно сильных эмоций я во время просмотра снов не испытывал. Мне кажется, я надёжно отчуждён от своих переживаний, как во снах, так и в реальной жизни. Но. Только до той поры, пока дело касается меня. Стоит только спроецировать свои эмоции на кого-то другого, почувствовать их в переносе, меня может неожиданно сложить пополам. Так я до сих пор очень болезненно переношу рассказы близких о детских травмах, изнасилованиях и других душевных издевательствах.

То же, что происходит со мной — оно как бы нормально, и не заслуживает особого внимания. В сравнении с бедами других о своих мне не стоит даже заикаться.

Понемногу я начинаю понимать сейчас, что это не совсем так. У меня есть свой «маленький» субъективный ад размером с весь доступный мир, от которого я имею право избавляться любыми возможными способами.

Извините.

Мне очень тяжело сейчас. Иногда я с удивлением обнаруживаю, что, вообще говоря, по накалу кипящие во мне страсти превосходят порою момент Самого Страшного События, что, получается, автоматически лишает последнее своего гордого звания.

Я в кризисе, и очень хорошо это понимаю. Но что делать с этим — пока толком не представляю. Я знаю лишь, как я прохожу кризисы обычно. Раскачиваю, разогреваю, довожу себя до предела переносимости, затем меня пробивает живительной окрыляющей агрессией, а потом уже накрывает отчаянием и полным безразличием. В принципе, я уже изменил эту схему, не бросив снова работу. Не обвинив во всех грехах своего аналитика (хотя последний особо и не возражает на самом деле), не обрубив связи с друзьями и приятелями.

Хотя последнее получилось в основном потому, что для большинства друзей и приятелей дверь осталась закрыта ещё с прошлого раза. Почему — отдельная тема для разговора. Всё же как-то на удивление малое количество людей может понять, что мне не нужны советы. Меня не нужно опекать, брать в ученики. Я умный, сильный, духовно развитый, и прекрасно знаю, что мне нужно делать. Мне нужна только поддержка, простое человеческое присутствие, без оценок и оскорбительной опеки, без попыток меня перевоспитать или изменить мои ценности. Да и силёнок должно быть достаточно, чтобы выдержать груз моих проблем.

И потому получается забавное — те, кто всячески порицает психоанализ, при всяком удобном случая попёрдывая расхожестями в духе «зачем психоанализ, когда есть Дружба!» на деле оказываются не способными тебя элементарно выслушать. Потому что своя боль не прожита, потому что своих защит наворочено, потому что в своей психике конь не валялся. Господи, да как же ты мне можешь помочь, когда ты начинаешь дёргаться всем телом от того, что я тебе пытаюсь рассказать? Так получается, что со своим аналитиком я частенько встречаюсь в публичных местах, и мне постоянно доводится наблюдать, как занявший соседний столик бедолага начинает ёрзать, елозить, беспокоиться, подпрыгивать на острых лезвиях баттхёрта, а потом, не выдерживая, сливается куда-нибудь подальше.

Намного больше пользы мне приносят люди, с которыми я могу просто поговорить на какую-нибудь взаимно-интересную тему. Которые не пытаются залезть мне в душу, а потом съебаться оттуда в ужасе, оставив там ещё немного и своего говна.

У меня есть лопата, я копаю. Я выкопал уже столько, сколько большинству из вас и не снилось. Поэтому не стоит удивляться, что в свои перекуры мне не слишком-то хочется говорить о работе.

Целую искренне,

Ваш

Шит-дигга

Я живу в мире огромного злого спящего тысячеглазого существа. Когда оно засыпает, то становится прозрачным, так что если сон достаточно глубок, то на время можно представить себе, что его и нет вовсе. Проблема лишь в том, что, забывшись, увлёкшись, можно сделать вдруг резкое движение, громко вскрикнуть, неосторожно задеть комод с посудой, и тогда существо мгновенно просыпается, вскидывается, источая ненависть всеми своими безобразно устрашающими глазами и пастями. Они вдруг появляются отовсюду — впереди, сзади, сбоку, снизу, сверху — везде только пронзительный крик, ненависть, уничтожающая злоба, презрение.

И тогда страх захлёстывает меня с головой, и тогда я сжимаюсь в комок, сажусь на корточки и закрываю что есть силы уши, съёживаясь, крича от обуявшего меня бездонного ужаса. Тогда я ненавижу всё: я ненавижу мир, в котором мне приходится всё это терпеть, я ненавижу эти глаза, я ненавижу эти пасти, я ненавижу себя за то, что я снова призвал эту тварь своим беспечным поведением. Потом, спустя какое-то время, когда я практически вростаю в пол, обездвиженный, лишь дрожащий и всхлипывающий, существо вдруг начинает засыпать. Его глаза подёргивает сонной поволокой, оно начинает клевать своими уродливыми головами, пока не уснёт и не растворится снова, оставляя после себя лишь неизбывное чувство постоянной, смертельной опасности.

Тогда мне хорошо. Тогда можно немного отдохнуть. Тогда можно забыться, а лучше вообще забыть, навсегда отказаться от попыток предпринимать что-либо, только бы снова не оказаться под обстрелом этих сочащихся ненавистью глаз.

Ведь когда меня нет, то и его нет. И страха нет. Вообще ничего нет. Есть только непрекращающаяся, всепоглощающая тоска.

Нормальная жизнь, что такое нормальная жизнь? С чем ассоцируется у меня это словосочетание? Что ж, пожалуй, это скука, рутина, неискренность, скрытое насилие, медленная смерть. Вы всё ещё хотите предложить мне нормальную жизнь? Подумайте ещё немного.

Мир каждого человека субъективен. Мой мир таков. Вам кажется, он должен быть другим? Рад, что поделились со мной своими соображениями. Что же мне делать? Просто взять и начать жить другой жизнью? Спасибо, я очень ценю ваши советы, приходите ещё.

В детстве мы играли в одну игру. Зимой мы протаптывали в снегу лабиринт из дорожек и гонялись друг за другом по ним, передавая «квача». Правила простые — нужно догнать кого-нибудь и дотронуться, но бегать можно исключительно по дорожкам. Получается, что вроде бы вот он — соперник, один шаг, и ты достанешь его, но нельзя — правила.

В жизни мы тоже бегаем по дорожкам. Разница только в том, что мы настолько привыкаем к ним, что перестаём их замечать. Мы никогда не спрашиваем, откуда взялись эти борозды, кто и с какой целью проложил их — мы просто ходим по ним, потому что это — нормально. Учимся в школе, поступаем в университет, покупаем машину, копим на квартиру, заводим жену, празднуем свадьбу, рожаем ребёнка.

Из этого лабиринта нет выхода, пока ты не научишься нарушать правила.

Как-то раз мы обнаружили одну особенную конфигурацию лабиринта, которую с тех пор стали постоянно воспроизводить в своих играх. Это был круг с прочерченным посередине диаметром. Фокус заключался в том, что забежав в этот круг, ты мог гарантированно ускользнуть от преследователя. Если он выбирает левую дорожку, ты выбираешь правую. Он бежит вправо, ты — влево, или же выбегаешь из круга по прямой. Ускользать можно было неограниченно долго, таким образом получив передышку чтобы перевести дыхание. Из-за некоторого сходства с женскими гениталиями мы прозвали данное устройство «пиздой спасения».

Мне кажется, что сейчас я смотрю на мир из какого-то похожего образования. Меня нельзя догнать, меня нельзя укусить, я могу укрыться, используя минимум движений. В то же время я почти недвижим, закрыт, и не горю желанием никуда выходить. Нужно немного отдышаться, прежде чем снова рвануть в это бурлящее месиво такого ненормального мира.

Это лицо. Я могу рассмотреть его. Мне всё лучше и лучше удаётся удерживать образы, возникающие в моём сознании. Теперь я могу смотреть, теперь я могу видеть. Мне не страшно. Меня больше не складывает пополам, когда звучащая в плеере мелодия плавно разворачивает меня так, что лицо сияет прямо надо мной, как огромное солнце. Наверное я стал сильнее. Мой дух по-прежнему захватывает чувством бескрайней, бесконечно печальной красоты, когда лучи этого сияния пронзают моё невидимое тело, но я не закрываю глаза. Я вижу всё, что происходит снаружи, я вижу всё, что происходит внутри, я вижу всё предельно отчётливо и могу не вмешиваться, наблюдая.

Я знаю, что это важно. Мне неизвестно, какой женщине принадлежит это лицо. Я лишь чувствую, что она как-то связана с моей непрекращающейся тоской, с моим непрерывным отчаянием, с ощущением постоянной потерянности, заброшенности, изолированности от внешнего мира. Сейчас я не задаю вопросов — все их можно будет задать себе позже — сейчас я просто смотрю на то, как сияет её лицо, и как вспыхивает во мне ответное чувство восхищения и желания раствориться навсегда в этом белоснежном свете.

Это похоже на бессловесный разговор. Кажется, что ничего не происходит, но внутри что-то начинает таять, и то, что высвобождается, несёт смысл. Где ты была? Почему ты оставила меня? Я не кричу, не требую, скорее говорю с укоризной. Зачем ты ушла? Мне же было так холодно без тебя. Почему тебя не было рядом, когда ты была мне так нужна? Ведь я чуть не умер тогда, сжавшись в кричащий от боли комок на кровати в чужой стране. Ты была так нужна мне, когда я лежал в полной тьме, брошеный и предельно одинокий. А те две недели в больнице без тебя превратились в целую вечность. Если бы ты хоть изредка держала меня за руку, быть может, мне было бы не так страшно идти по миру. Будь ты рядом, не было бы ни змей, ни кошмаров, ни безумно скучных обыденных снов. Почему, почему, ну почему тебя не было со мной?

Но все мои вопросы тают, исчезают, омываемые твоим свечением. Твои губы едва заметно улыбаются, и я улыбаюсь в ответ.

Что было, то было. Что прожито, то прожито. Я рад, что нашёл тебя.

Новый год встретил очень хорошо, в душевной компании специально прилетевшего из Минска человечка. Заценил достижения местных путей аэропортного сообщения, покатался на аэроэкспрессе — удобно, как в европах. Да и сам Шереметьево произвёл в этот раз намного лучшее впечатление. Прошлые мои транзиты оставили какое-то необычайно гнусный осадок. То ли терминал был не тот, то ли вообще Домодедово — сейчас уже не разобрать.

Основной девиз подготовки к празднику — не заморачиваться. Интуиция как-то подсоветовала мне забить холодильник за день до времени «Ч», и оказалась как обычно права — к моему удивлению, в этой самой как бы бизнес-ориентированной Москве позакрывалось нахрен вообще всё часиков уже так в шесть вечера. Так что пришлось сооружать праздник из того, что было в наличии.

Прогулялись по Москве, заскочили в ресторанчик — под новый год обслуживание скатилось к какому-то нереальному сюру с неправильно записанными заказами, повторами блюд, замороженными сашими и прочими предновогодними радостями. К слову, с обслуживанием мне в Москве вообще не везёт. Катастрофически. Хотя некоторые (не будем показывать пальцем) меня всячески уверяли, что уж в Москве, в Москве-то! Сейчас же я радуюсь всякий раз, когда мне принесут не холодный суп.

Но мы не парились, и поэтому от всего происходящего получали удовольствие. К тому же, в качестве бонуса за причинённые неудобства менеджер повторила нам напитки и не включила в счёт по ошибочные сашими. Дальнейшее обследование Арбата показало, что на всей улице работал, кажется, один единственный Кофе-Хаус, в котором можно было отогреться и взбодриться чашечкой другой карамельного капучино.

Ну а потом новый год, все дела... На следующий день прогулки по Москве, лицезрение вымерших агрессивно бизнес отмоделенных моллов (господи, как они деньги-то зарабатывают?), открытие новых сортов любимой линейки элей в чуть ли не единственном в округе работающем «Перекрёстке». Потом — вокзал, борьба с внезапно накатившей грустью, осознание того, что единственной «зоной безопасности» во всём городе по-прежнему остаётся моя квартира. Там тепло, там чайничек на свечке, четыре вида чая на выбор, кофе, бейлиз, и просторный стол на кухне, где можно разложиться с книжкой или своими записями.

Первоначальный план состоял в том, чтобы дождаться своего поезда в Питер на вокзале или где-нибудь поблизости. Но оказавшись на «Площади трёх В» я понял, что жестоко ошибся. Кишащие бомжами переходы, пропахшие застарелым потом, мочой и гнилью, лежащие то тут то там тела, пошатывающися стоя и замирающие на корточках гопники, в общем — весь цвет (и пах).

Всю дорогу домой я медитировал, пытаясь обнаружить то, что же так упорно заставляет меня держаться за свою грусть. Ведь если удастся найти и отпустить, тогда... Хорошо, что если представить себе, что мне хорошо. Как бы это могло быть? Напряглось что-то внутри. Вот это что-то нужно расслабить, не совершая резких движений. Не насиловать, но убедить, успокоить, разрешить расслабиться. И вдруг, как будто само по себе — настроение меняется. Ты уже не маленький грустный мальчик, ты — дерзкий путешественник, намотавший уже немало километров, многое повидавший на своём пути. Так оно намного лучше.

А потом — Питер, Сашенька, экскурсия по культурной столице, разговоры, местные хипстеры, сидр, скрабл, «жопарозон» и первое место на foursquare. Только вошёл во вкус, как уже пора отправляться на вокзал, погружаться на «Сапсанчик». Отличная штука, между прочим — три с половиной часа, и ты в Москве.

Что ж, восстановим хронологию событий. Если вкратце, то тридцатого сентября две тысячи девятого я уехал из Голландии, аккурат чтобы поспеть использовать истёкший несколько ранее, чем ожидалось, вид на жительство. По возвращении я немного порыпался, порыпался, а потом ввинтился в затяжную депрессию. То есть депрессия как бы подступала уже в Голландии, но на полную катушку развернулась только на родине. Я ел, спал, смотрел всякую муть, лениво анализировался, изредка читал что-нибудь буддийское. Но больше, конечно, спал. И ел. Смотрел в окно и думал о вечном. Впрочем, об этом вкратце я уже писал.

Из интерсного в этот период — заказанный подарок на день рождения. Как-то совсем сломав себе мозг о пустоту, я попросил внутри себя подарок, стесняясь немного. Я попросил понять наконец, что ж енто такое — пустота, ведь бился я уже над этим вопросом долго и безуспешно. В общем, опуская лишние детали, получил я подарок. Правда не сразу понял, только спустя какое-то время до меня наконец дошло, после слов Ургьена Тулку Ринпоче о тонкости и незаметности переживания ригпа.

К концу декабря я начал предпринимать первые попытки сдвинуть себя с мёртвой точки. Первое интервью. Мутный работодатель. Долго жевали сопли, потом мне надоело, и я отказался. Потом снова «отдыхал». Потом меня позвали в одну небольшую конторку, и я согласился. В общем, в конце апреля 2009 я вышел на работу после годичного перерыва. Помучавшись по первому времени, адаптировавшись немного и втянувшись, начал понемногу расти. Двинул в массы скрам, повыступал в роли скрам-мастера. Учился работать с людьми, зарабатывал первые шишки.

В 2010 я съездил на Ибицу, и это был ещё один шаг в моём восстановлении.

В 2010 умерла двоюродная сестричка Ира, просто перестав жить. Помню, меня это крепчайше высадило на измену, да и много нового я узнал тогда о своём роде. Очень забавно было, когда в этот же самый момент по некой иронии судьбы на моём проекте взорвался вьюнош, отец которого, как выяснилось, болел раком. Вьюнош горел, и в своём огне действительно считал своё горе самым большим горем на свете. Я нормально всё обработал. Конечно, в этот момент мне не хватило чуткости, но в целом ситуация разрешилась благополучно для проекта.

В 2010 умерла бабушка. Это происходило как-то совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Мне очень хотелось ей чем-то помочь, я часто навещал её, читал книги, мы разговаривали. Однажды она даже попросила у меня принять её в буддистки, смутив меня до неимоверности (я не принимал Прибежища, и тогда меня это отего-то парило). Впрочем, на следующий день от решения своего бабушка, посмеиваясь, таки отказалась.

Она умерла в свой день рождения. Я принёс ей цветы, но она их уже не видела. У неё осталось только дыхание — тяжёлое автоматическое дыхание, последний оплот системы жизнеобеспечения человека. Я попрощался, сказав, что мне жаль конено, но, по всей видимости, время пришло. И тут уж ниего не попишешь. Через пять минут после моего ухода мой телефон зазвонил — мама сообщила о смерти бабушки.

Соблазн связать эти смерти был очень велик, и я, конечно же, не удержался и загрустил. Впрочем, социально в это время я был вполне адекватен. На работе тем временем начались сложности с проектом, меня сдёрнули на другой, прослышав о моих коммуникационных и мотивационных успехах. Однако мы не сработались с начальником (директором по совместительству), и где-то в конце февраля 2011 я ушёл из компании.

Там меня снова слегонца повело, но на этот раз не так надолго. Впрочем, и не так фатально. Побыв уже в депрессии, я знал, чего не следует допускать, и потому мне удавалось поддерживать минимально необходимый уровень активности.

В этот период я совершил свою первую попытку переломить привычный ход событий и сменить профессию. Получилось не очень. Однако моменты, когда мне всё же удавалось преодолеть свой дикий страх, мне нравились, иногда душа просто-таки пела. Однако вскоре деньги кончились и стало понятно, что без денег я жить таки не хочу.

Ещё я отучился в фотошколе, и до сих пор переживаю этот опыт как травматический.

Слетал развеяться в Барселону, потусил на Сонаре. По возвращении снова чуток хандрил, потом эксперементировал — что будет, если я надую «дело» не тем, что мне необходимо, а тем, что в каждый конкретный момент больше хочется. Доводил таким образом активность до стандартного рабочего дня, после чего колёсики начинали вертеться, ножки топать, ручки тянуться.

В августе я снова пошёл по интервью, и выбил «два из двух» — два приглашения работать из двух отобранных предложений. План был такой — поработать спокойно, восстановить бреши в бюджете, потихоньку присматриваясь, куда двигать дальше. К тому моменту уже было много прочитано всяких умных книжек, потому технически я был уже довольно подкован.

Однако уже через неделю меня отправили на месяц в Москву. Так что покоя мне не перепало. Там как-то завертелось, и в целом я снова обнаружил себя движущимся по карьерной лестнице. Правда, на этот раз по какой-то хитровыдвинутой траектории.

Что помнится ещё из 2011? Грохнула Фукусима, чего-то кому-то помогал. Умер Джобс, у меня один айпад сменился на другой, заменил телефон — мелочи жизни. Научился наконец выставлять бюджеты личных расходов, учёт денег довёл до автоматизма. Внедрил привычку проводить недельные ревью, однако планирование всё ещё не даётся из-за чудовищных провалов в мотивации. Начитался Кастанеды, многое понял и переосмыслил, «контролируемая глупость» теперь плотно вошла в инструментарий. Закрыл долги, поотменял оставшиеся голландские контракты, начал понемногу выбираться из своих собственных «austerity measures».

Послушал Underworld, Deep Forest.

Ну и так, много проработал внутреннего.

Аналитик говорит например, что я вырос существенно.

Я очень много чувствую. Я очень много осознаю. Некоторые считают даже, что я закапываюсь слишком глубоко. Им то ли страшно представлять себя на моём месте, то ли просто не получается взять в толк, что я не рою для того, чтобы рыть. Если бы я вдруг забегал, запрыгал и начал делать всё, что уже давно планировал, я бы, скорее всего, и перестал. Но — нет. Что бы я ни делал, пока что я всё равно топчусь на месте.

Я перепробовал массу всякой развесёлой поебени наподобие коучинга, «визуализаций реальности» и прочих карт мечты. Сначала они дают какой-то импульс, который однако вскоре сходит на нет. Так происходит со всеми моими увлечениями и стремлениями. Я вроде разгоняюсь, начинаю что-то делать, но потом медленно, но верно снова вхожу в это грёбаное пике. Моя деятельность теряет смысл, а мысли заполняются равномерной апатией.

Осталось две основных практики — медитации и психоанализ. Медитации прокачивают осознавательные способности, психоанализ направляет поток сознания в проблемные зоны. Это постепенный процесс, напоминающий мытьё посуды с намертво присохшими остатками пищи. Чтобы отмыть тарелку, сначала нужно замочить её водой и дать постоять, тогда не придётся её драить что есть силы.

Некоторые человеческие проблемы вымачивать приходится очень долго. Фактически, во время анализа первое время ты, по сути, занимаешься исключительно тем, что выстраиваешь внутреннюю «инфраструктуру»: качаешь мышцы, развиваешь выносливость, гибкость, ясность, принятие. И только потом делаешь шаг к одной из своих реальных проблем. Проводя аналогию с физическими нагрузками, проблема — это здоровенная штанга. Если мышцы не держат, то попытка поднять её не приведёт ни к чему хорошему.

В медитациях же, помимо прочего, иногда я вдруг улавливаю состояние, находясь в котором, понимаю, что у меня всё получится. Порою я неожиданно для себя получаю то, чего, возможно, вообще никогда не испытывал — простое чувство удовлетворения от нахождения в этом мире, радость (именно радость) бытия, спокойствие и уверенность любимого существа.

И это даёт знание совершенно другого рода. Фундаментальное, основательное, непоколебимое ядро, начинающее понемногу влиять на всё твоё существо.

Есть нечто непреодолимое в тупости людей, считающих, что они могут изменить жизнь другого человека одной фразой. Ну вот живут они себе как живут, привычной своей жизнью, и считают всё, что умеют, естественным и присущим всем вообще людям вокруг. И вот, бывает, сидишь ты там, паришься дико, скажем, из-за работы, и тут подъезжает к тебе эдакий гандон на белом коне, и вываливает величайшее в своей тупизне изречение: «Чувак, не парься, это же проще пареной репы!» И тут конечно же ты радостно встаёшь, прозреваешь, кричишь «алиллуйа» и больше никогда не вспоминаешь о своей проблеме. Так?

Нет, не так. Нихуя не так. Только полный пидорас и законченная тэпешечка могут вычирикивать из себя подобные оптимизмы. «Хочешь быть счастливым — будь им!», «Наш мир — только отношение!», «Не пытайся изменить мир — измени себя!». И не то чтобы фразы сами по себе были неправильными. Нет, с фразами как раз всё более менее в порядке. Просто сложеный утиной попкой ротик, в который раз выстреливающий сию радость в многострадальное пространство, предполагает, что сам факт озвучивания подобной глубины мысли способен реально изменить чью-то жизнь.

Хуй. Между «хочешь быть счастливым» и «будь им» есть весьма многозначительное тире. Это волшебная табакерка, открывающаяся сразу же, стоит только задать простой до гениальности вопрос — «как?» Как, ёб вашу мать, мне БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ? И вот тут-то из этой маленькой продолговатой пиписечки появляются вдруг на свет двусполовинойтыщщелетний буддизм, философия, этика, психоанализ, гештальт и прочия, прочия, не счесть числа им. С разработанными теориями, практиками и комплексами вспомогательных физических упражнений. Всё это объединяется в тот или иной «путь», который, вообще говоря, именно от того и путь, что, блядь, как бы это пометафоричней выразиться, ПИЗДОВАТЬ И ПИЗДОВАТЬ.

Хорошая новость в том, что изменение всё же возможно. Теперь, когда очередное мудло подкатывает ко мне со своим конгениальнейшим советом, кровь во мне не вскипает уже стремительным домкратом, не пульсируют вены в моих висках, не звучит больше в ушах рефренное «убей». Теперь я могу просто мило улыбнуться про себя, пожать плечами и ответить: «Господи, да пошёл же ты нахуй, тупой уёбищный мудозвон».

А ещё хочется писать. Не такое, не публицистику, не умное-разумное, а вот именно то, от чего у разумно-умных начинается настоящий батт-хёрт. Чувства хочется, забираться в далёкие уголки свои хочется, создавать хочется, искать, находить, подсвечивать. Играться, трансформировать, угадывать, называть, отыскивать. Без оглядки, бескомромисно — сначала прожить, потом оглянуться, подумать, если вообще...

Я так писал когда-то, пробовал, и того, что я переживал тогда, мне сейчас дико не хватает. Но потом меня снова втянуло на привычную орбиту, где-то сам, где-то «друзья» помогли. Среда вообще стрёмно реагирует на твои изменения. Но, наверное, для того и существуют связи, чтобы что-то удерживать.

Но... Так сложно сейчас. Смерти подобно. Сесть и написать что-то эдакое...

Ужасно туплю этими днями. Напряжение не спадает, работать почти не могу. Уже который статус-митинг подряд приходится играть дурачка. Что? Нет, не сделано! Сказал, что будет сделано? Да! Не сделано, говорите? Так точно, ничего не сделано! Когда же будет сделано? Не могу знать! План, говорите, нарушился? Так точно, совершенно нарушился план! Ну и далее в таком духе. Это очень утомительно. Играть дурачка — это где-то на грани переносимости. ЧСВ, такое ЧСВ...

На днях копнули чуть глубже на анализе, и как-то мне загрустилось. То есть сразу после мне не то чтобы загрустилось, там меня чуть не порвало печалью и отчаянием. Это потом, попозжа мне загрустилось, что столько на самом деле предстоит ещё работать. А так хотелось, чтобы может быть уже, сейчас, ну может ещё через месяцок-другой бы. Может отпустит наконец. Прекращу бояться. Тревожиться. Печалиться лишнего. Заживу. По-человечески. И не только. Но нет. Ещё осиливать дорогу идущему.

Моя привычная реакция — отчаяние. Хочется забиться в какой-нибудь далёкий угол ото всех подальше, забраться поглубже в норку, и всё. Наблюдать сонными зенками за проплывающим прозрачным миром вокруг. Но именно поэтому и нужно трепыхаться сейчас. Именно сейчас решается, отправлюсь ли я вновь по проторенной дорожке или же выберу иной путь, научусь жить по-новому.

Вместе со всем этим неумолимо обнажается отчаянная моя тоска по обычной человеческой любви, заботе и ласке. Ужасно хочется тепла, понимания, принятия. Ровно настолько, насколько не хочется предательства, боли, отверженности. И потому как-то оно пока спокойнее в привычной своей пещерке. А может оно и правильно. Хватит мне пока развлечений духа, невозможно развиваться по всем направлениям сразу.

И вроде так-то оно так, но после того как придёшь домой совершенно обессиленный, защемит что-то где-то. До чего же коряво получается всё это выражать. Совсем что-то не идёт, наверное не созрело ещё. Ну и ладно. Пусть пишется как пишется. Чай, не литературный конкурс.

P.S. Чаю кстати наконец-то купил хорошего. И баночек. Теперь чай положен в баночки. Как полагается. Эстетика, хуле!

Господи, наконец-то суббота. Считается, что адаптация к нагрузке в среднем занимает у человека два месяца, после чего он привыкает, перестаёт её замечать. На этой работе я уже четыре месяца, а чувствую себя всё более и более уставшим. Сейчас я напоминаю себе тюбик выжатой досуха зубной пасты, от которого в срочном порядке требуется выблевать «ещё капельку». В дополнение ко всему этому у меня развилась аллергия, появилась какая-то грёбаная сыпь и вскоре, кажется, меня доканают бессонницы.

Именно в такой момент к себе на ковёр вызывает меня наше высокое начальство и просит работать больше. Не бесплатно, нет, всё по-честному, деньги за овертаймы, оплаченные пиццы и прочие ништяки. Начальству очень хочется стартап, и чтобы всё, как в стартапе, но почему-то никак не получается. Сотрудники грызутся между собой, приходят на работу как бог на душу положит, обедают по-отдельности и вообще на хую вертели всякое чувство локтя и прочей солидарности.

И потому меня просят приходить пораньше (нормальная просьба, если ты засыпаешь не в четыре часа утра), работать побольше, потому что сроки, рынок и всё такое. Я всё это понимаю, поддерживаю, но — отказываюсь. Потому что я не могу работать больше. Рад бы, но — не могу. Моя форма оставляет желать лучшего. Если я буду сидеть здесь ещё и выходными, я скоренько пизданусь, как тот джуниор, огрёбший столько ужасу, что вообще свалил в «автоматчики» и начинает дёргаться всем телом от одного только слова «программирование».

Вообще говоря, я не встречал ещё настолько стрессогенной обстановки. В этом смысле наша компания по-своему уникальна, и потому я непрерывно анализирую, деассоциирую и сортирую наши практики чтобы понять, из чего же слагается, как же вообще получился этот ядерный пиздец. Но в то же время я понимаю, что очень, очень велика вероятность того, что этот пиздец существует в одном лишь моём уме.

Ведь сейчас я прохожу один из самых страшных детских своих кошмаров — завтра в школу, а уроки не выучены. И над душой зависло огромное, ужасное, устрашающе, карающее нечто, готовое распидорасить тебя в говно и расчленёнку, раздавить, стереть в порошок, уничтожить к собачьим хуям, подвергнув предварительно всем возможным процедурам унижения твоего тщетно пытающегося оформиться достоинства.

Поэтому я не делаю сейчас никаких резких шагов — я просто наблюдаю. Мне уже доступен этот уровень, я уже могу удержать подобный накал ужаса, хотя и не без побочных эффектов. Это бесценная ситуация, несущая огромное количество скрытой ранее информации, которую можно использовать для освобождения.

И потому я встаю поутрам, окутанный облаком чернейшей ненависти, полоскаю тело в душе, выпиваю, когда успеваю, чашку кофе, сушу волосы феном, одеваюсь, упаковываю айпад в сумку, и отправляюсь на работу. И потому я стараюсь отвязываться от давлеющего страха и невероятного сопротивления, переносить фокус на цели, которых я хотел бы достигнуть, цепляюсь за мелкие удовольствия и радости, выблёвываю эмоции потоками бессвязного текста, когда становится совсем невмоготу, устраиваю короткие медитации прямо на рабочем месте (благо, процесс этот уже совершенно не отличим от обычной задумчивости), отсеиваю эмоции от практических тактических шагов, и продолжаю функционировать.

Писать код, разминировать конфликты, оценивать обстановку и управлять по возможности сложившейся ситуацией.

Другой интересной особенностью, которую удалось заметить после анализа данных хронометража, стала корреляция между темами, затрагиваемых на сеансах психоанализа и резкими спадами моей деловой активности. Так, на графике за этот год есть явственная точка, где активность фактически обвалилась до минимума и продолжала держаться у нулевой отметки на протяжении нескольких недель.

Обсудив этот момент с аналитиком, мы обнаружили любопытное — неделя спада пришлась как раз на начало проработки новой (относительно) темы — так называемых «объектных отношений». Я хорошо помню этот момент. Тогда я как раз отправился отдыхать в Барселону, и там «неожиданно» меня накрыло по полной программе. Я ушёл в глубочайший штопор, переживая отчаянное одиночество, ненависть к себе и ко всему окружающему миру, который всё никак не может мне помочь.

В какой-то момент я был близок к полному разрыву отношений с аналитиком, обрыву всех связей и «полной перезагрузке» своего внутреннего мира. Это был кризис, и, как водится, именно кризис, разрешившись, принёс новое понимание. Тогда я в действительности начал осознавать, насколько похоже я реагирую на неудачи в отношениях с близкими, друзьями, работами и работодателями, а также и целыми народами и странами.

Проще говоря, мои отношения с Барселоной фактически ничем не отличаются от моих отношений с любимой женщиной. Мои отношения с работодателями очень похожи на отношения с учителями. Моя связь с аналитиком тоже сильно смахивает на крепкую дружбу. И все они _как-то подозрительно напоминают отношения в моей семье_.

Мне стоило огромного труда и невероятных усилий не поступить привычным способом. Не изгнать «провинившегося» участника отношений навечно, не разорвать все связи, не обнулить все ожидания. Мне потребовалось всё умение созерцания и отвязывания от момента, всё здравомыслие и вся воля, чтобы позволить себе прожить ситуацию по-новому, столкнуться со всей глубиной переживания своей отверженности и бездонного одиночества не испугавшись, не шарахнувшись в какую-либо из крайностей, не умирая и не наказывая себя за «ошибку».

Стоит ли удивляться, что после этого я был выжат, как лимон. «Дело» уступило место «бездействию» — пассивному ничего-неделанию, которое, очевидно, включает в себя активность другого уровня. Всё это время что-то варилось в глубинном моём котле, перестраивая нечто более существенное, чем просто мысль.

Затем меня отпустило, и я взялся за решение насущных вопросов. «Дело» снова вернулось к прежней норме.

Когда мне говорят, что я как-нибудь там неправильно живу (недостаточно

практично, недостаточно духовно, недостаточно целомудренно или ещё как

нибудь недостаточно), я ухмыляюсь. Понимаете, я был в депрессии. В

настоящей такой, честной депрессии. К слову, раньше я представлял её

себе несколько иначе — как будто тебе в это время очень плохо, тебя

придавил груз проблем, из под которого никак не получается выбраться.

На деле же оказалось, что всё, в общем-то, не так. Нет никакого горя,

печали или ещё чего-то в таком духе. Ничего нет. Вообще ничего. Ни

желаний, ни проблем, ни переживаний. Просто незачем выходить на улицу,

особенно если дома есть еда. Незачем ходить по магазинам, если есть

хоть что-то из одежды, чтобы дойти до магазина, когда дома еды нет.

Всё равно. Всё безразлично.

Различие же — основа динамики. Нет различия — нет событий — нет

времени. Время действительно как бы сворачивается и начинает течь с

невероятной скоростью. Хлопнул пару раз глазами — дня как не бывало.

Вроде бы только встал, а уже и ложиться пора. И всё меньше и меньше

хочется что-либо делать. И ни уговоры, ни подколки, ни угрозы не имеют

никакой силы. Потому. Что. Всё. Равно.

В какой-то момент ты понимаешь, что не можешь уже сделать вообще

ничего. Не хватает сил чтобы почитать книгу, с которой вроде так

хотелось разобраться «в свободное от работы время». Но нет сил. Не

хочется. Лень. И так замыкается цикл. Депрессия начинает работать сама

на себя.

Я обожаю раздел буддизма, касающийся ядов ума. Там всё просто до

гениальности. Есть яд — есть противоядие. Противоядие против лени —

труд, действие. Да-да, я предупреждал. Всё действительно так просто.

Снаружи. Изнутри же приходится приложить изрядное волевое усилие,

чтобы выдернуть себя из трясины. Раз выдернуть, два выдернуть, три

выдернуть, и продолжать выдёргивать до тех пор, пока не укрепится уже

привычка действовать.

Когда-то давно, в одном из таких своих пике я начал вести хронометраж,

и довёл привычку отмечать смены своих активностей (с разумной

погрешностью) до полного автоматизма. Так получается, что сейчас у

меня есть график, построенный на основе данных за год моей жизни, и

всмотревшись в него, можно узнать много интересного.

Одна из важных вещей, которая сразу же бросается в глаза — то, что

спады и подъёмы не бывают мгновенными. Всегда есть восходящий или

нисходящий тренд определённой длительности. Нет, можно, опять же,

волевым усилием (я ставил такой эксперимент), временно достичь резкого

всплеска активности, но затем она всё равно начинает стремиться к

своему текущему (низкому) уровню.

Получается, что «дело», термин, которым я назвал основные свои

«условно полезные» активности, можно раздувать, как костёр. Чиркнуть

спичкой, добыть уголёк, а потом аккуратно ухаживать за ним, не давая

угаснуть, подбрасывая дрова, поддувая понемногу воздух.

К слову, это вовсе не обязано быть что-то социально полезное. Подойдёт

любая активность. Я, собственно говоря, выбирался с помощью программы

по изучению испанского языка. Это был своего рода удачный компромис —

никуда не надо идти, ни с кем общаться, просто время от времени

кликать по картинкам и читать в микрофон слова. Помимо этого там были

ещё картинки, объясняющие ту или иную сцену. Картинки с улыбающимися

людьми, кошками, собаками, газетами, бутербродами, самолётами,

поездами, часами, и прочее, прочее, прочее. Там была жизнь. Каждая

картинка вызывала отдалённый отклик в душе, звонила в колокольчик,

звучание которого ещё какое-то время оставалось со мной после занятий.

После того, как огонёк раздут — становится проще. Начинают приходить в

голову какие-то идеи, появляются желания, появляются силы для их

исполнения. Так, глядишь, и слабенький хиленький огонёк превратился во

вполне себе работоспособный очаг.

Главное же во всём этом то, что теперь я подшкурно знаю, что любая

активность мне что-то даёт, как минимум работает на самоё себя, не

давая мне остановиться и увязнуть в болоте депрессии.